Тридцать первое декабря. Полночь по Москве наступает здесь днём — вы встречаете её на льду, с бокалом, среди пингвинов. Вторая полночь придёт вечером, за гала-ужином. Между ними — шесть часов и день, который не кончается.
В конце декабря солнце тут почти не заходит. Сумерки тянутся часами, айсберги розовеют и не гаснут, и в три часа ночи на палубе стоят люди, которые вышли на минуту.
Один день. Два Новых года. И ни одной фотографии, которая передаст, как это было.
Про свет надо объяснить отдельно, иначе не поверится.
Антарктический полуостров лежит примерно на шестьдесят четвёртом градусе южной широты. В конце декабря здесь двадцать с лишним часов прямого солнца, а то, что остаётся, сумерками можно назвать с натяжкой: небо не темнеет, оно просто становится розовым и держится таким несколько часов подряд.
Практическое следствие простое: ночи нет. Люди перестают понимать, когда ложиться. В три часа на палубе стоят те, кто вышел на минуту сорок минут назад. Кто-то приносит горячее. Никто не идёт спать, потому что вон там, у кромки, опять кто-то дышит.
Конец декабря удачен и по другой причине. Как раз в середине и конце месяца начинают вылупляться птенцы адели и генту. Колонии в этот момент в самом шумном и самом бестолковом своём состоянии: склоны кишат серыми комками, родители носятся с кормом туда-обратно, кто-то кого-то потерял, кто-то у кого-то украл камень. И всё это круглосуточно, потому что темноты нет и перерыв делать не из-за чего.
Про запах в приличных текстах не пишут, а зря: колонию слышно раньше, чем видно, а чувствуешь ты её ещё раньше. Четыре тысячи пар генту на сухой нагретой скале пахнут остро, тепло и совершенно не по-морскому — ветер приносит это за полкилометра, и вся лодка одновременно делает одинаковое лицо. Через десять минут вы перестаёте замечать. Через полчаса вы сидите на камне и наблюдаете, как один конкретный родитель третий раз подряд возвращается не к своему гнезду, — и это почему-то оказывается интереснее всего, что вы смотрели за последний год.
Теперь сама ночь, потому что ради неё всё и затевается.
Тридцать первого декабря день идёт как обычно: высадка, зодиаки, обед. Разница в том, что примерно к обеду наступает московская полночь — разница с Аргентиной шесть часов.
Её встречают там, где застала: обычно на берегу или на льду. Экспедиционная команда выносит шампанское, кто-то догадался взять с собой мишуру, кто-то стоит в экспедиционной куртке поверх вечернего. Вокруг ходят пингвины, которым происходящее совершенно безразлично: у них разгар сезона, дети орут, надо работать.
Тост произносят коротко — на морозе долго не поговоришь. Потом все чокаются, смеются и фотографируются, и получается самая нелепая и самая любимая фотография всей поездки: пятнадцать взрослых людей с бокалами посреди Антарктиды, в кадре пингвин, у половины бокалы уже пустые, потому что холодно.
Дальше возвращение на борт, душ и переодевание — и тут начинается вторая часть, ради которой стоило брать с собой то самое платье.
Гала-ужин по аргентинскому времени. Судно стоит, за панорамными окнами розовеют айсберги, потому что солнце и не думало садиться. Стол длинный, капитан говорит речь, повара выходят в зал. Вторая полночь наступает уже как положено — с боем часов, с музыкой и с людьми, которые две недели назад друг друга не знали.
Меню на этот вечер готовят отдельно и заранее. За две недели повара успевают выучить, кто чего не ест, и на гала-ужине это внезапно становится заметно: перед вами ставят именно то. Аргентинское игристое, потом что-то к рыбе, потом то, ради чего люди задерживаются за столом до последнего. Двести человек в вечернем посреди Антарктиды выглядят абсурдно ровно до того момента, пока вы не оказываетесь одним из них.
К часу ночи половина зала перемещается на палубу, потому что там светло. К трём на палубе всё ещё стоят.
Новогодний выход — 28 декабря, тринадцать дней. Вертолётная экскурсия входит в стоимость.
Декабрьский выход — 3 декабря, шестнадцать дней. Это тот, где море Уэдделла и императорские пингвины Сноу-Хилл, доступные только в самом начале сезона, пока держится припай.
Разница между двумя выходами не в днях, а во льду. К концу декабря припай в море Уэдделла отходит, и Сноу-Хилл закрывается сам собой — не решением, а физикой. Поэтому декабрьский выход длиннее и дороже: он идёт туда, куда через три недели уже не пройти. Новогодний берёт другое — свет, птенцов и ту самую дату.
Шестнадцать дней, 3 декабря — €22 575. Тринадцать дней, 28 декабря — €19 765. Русская группа на обоих, русский гид-лектор, оба выхода на одном судне.
Про сам маршрут новогоднего выхода коротко.
Тринадцать дней: Буэнос-Айрес, чартер в Ушуаю, двое суток Дрейка, дальше неделя у полуострова с высадками, зодиаками, каяками и вертолётом — и обратный Дрейк. Программа каждый день собирается заново, по погоде и по тому, где сейчас киты: экспедиционная команда объявляет планы утром и спокойно меняет их к обеду.
Отдельно стоит сказать про то, с кем вы едете.
Русская группа — это не формальность и не про язык. Это про то, что за ужином не нужно объяснять шутку и не нужно переводить тост. Что гид-лектор рассказывает вам про белокровок по-русски, глядя на вас, а не в наушник. Что тридцать первого декабря все понимают, зачем вы вообще выходите на лёд в середине дня с бокалом, — потому что в Москве в этот момент бьют куранты.
Публика на такие выходы собирается предсказуемая и приятная: люди, которые уже были везде, где просто, и приехали за тем, чего нельзя купить в готовом виде. Пары, семьи со взрослыми детьми, компании друзей, которые раз в год делают что-то большое вместе.
К третьему дню все со всеми знакомы. К седьмому в баре образуется постоянный состав. К последнему вечеру выясняется, что у половины стола есть общие знакомые, — и это, если честно, происходит на каждой такой поездке.
И это, кстати, единственная часть поездки, которую нельзя спланировать заранее. Судно, вертолёты, ужины — покупаются. Состав стола — нет. Он собирается сам, из людей, у которых совпали время, возможность и желание провести тридцать первое декабря именно так, а не там, где теплее. Совпадение это случается примерно с сотней человек в год на всю планету.
Отдельно про последние дни, потому что их обычно не описывают, а зря.
Обратная дорога через Дрейк — не потерянное время. На палубе продолжают дежурить: киты идут в ту же сторону, что и вы, и провожают судно часами. Команда устраивает вечера, на которых показывают отснятое: фотографы за поездку набирают тысячи кадров, монтируют фильм, и вы смотрите на себя же две недели назад — на человека, который ещё не знал, что такое тишина в море Уэдделла.
На этих вечерах выясняется занятная вещь: у всех кадры разные. Один снимал только лёд. Второй только птиц. Третий две недели снимал жену на фоне льда и птиц. Общий фильм собирают из всего сразу — и получается поездка, которой по отдельности не было ни у кого.
В последний вечер — прощальный капитанский ужин. Он получается неожиданно тёплым, потому что за две недели двести человек перестают быть двумястами незнакомцами. Кто-то произносит тост, кто-то договаривается о следующей поездке, обмениваются контактами, и половина этих контактов потом действительно пригодится.
Утром Ушуая. Горы, порт, чайки, тепло, ощущение перегруженности от количества предметов вокруг. Через два дня — дом.
Про дом — самое интересное.
Первые дни вы ловите себя на том, что вам слишком шумно. Не громко, а именно шумно: слишком много звуков, произведённых людьми, и они не выключаются. Проходит это примерно за неделю, и почти все, кто там был, вспоминают потом именно это ощущение, а не айсберги.
А ещё вас спросят, как съездили.
Вы начнёте рассказывать — и остановитесь на втором предложении, потому что слов не хватает, а на фотографиях всё выглядит меньше, чем было. Айсберг размером с квартал получается белой полоской у горизонта. Гул четырёх тысяч птиц не получается вовсе. Тишина не получается тем более.
Собеседник переспросит. Не потому, что не понял, — потому, что не может это представить.
Представить и правда не выйдет. За прошлый сезон во всей Антарктиде побывало сто тринадцать тысяч пятьсот человек — на восемь миллиардов живущих. В море Уэдделла из них зашла малая часть: туда пускает лёд, а не касса. До колонии на Сноу-Хилл дошло столько, что их можно было бы усадить в один зал.
Так что вопрос, с которого всё началось, — зачем судну, идущему туда, где ничего нет, два вертолёта, подводная лодка и дворецкий, — имеет скучный ответ. Затем, что иначе вы всего этого не увидите. Вертолёт даёт масштаб, лодка даёт глубину, а дворецкий, спа и нормальная еда дают то, чего не хватает к десятому дню, — силы выйти на палубу ещё раз.
И это остаётся у вас. Не в рассказе — рассказать не выйдет. В голове: гул колонии, выдох в пяти метрах от борта, синий свет за иллюминатором лодки, две полночи в один день.
Тридцать первого декабря в три часа ночи на палубе будет светло. Кто-то принесёт горячее. Никто не пойдёт спать.
