Косатки находят тюленя на льдине. Разгоняются все вместе, в последний момент ныряют — и поднимают волну, которая смывает тюленя в воду. Учёные впервые увидели это в начале семидесятых. Потом не видели тридцать лет.
Приём называется волновой охотой. Когда сюда наконец пришли с камерами, поведение описали цифрами: сто двадцать волн за двадцать два захода, три четверти попыток — успешные. Так охотятся косатки типа B, и живут они здесь, у Антарктического полуострова.
Большинство людей на планете видели это на экране.
Начнём с того, почему в декабре здесь вообще все.
Лёд отходит, света становится по двадцать часов в сутки, вода зацветает планктоном — и следом поднимается криль. Мелкая рачья мелочь длиной с мизинец, которая собирается в стаи размером с городской квартал. Ради этих стай сюда идут все, кто может доплыть.
Стаю криля иногда видно прямо с борта: вода на несколько сотен метров становится ржаво-розовой и слегка шевелится. Над таким пятном обязательно висят птицы, и если постоять минуту, снизу к нему кто-нибудь придёт. Весь антарктический декабрь устроен вокруг этого рачка, и всё, что вы приехали смотреть, — по сути, очередь к нему.
Горбатые киты приходят от тропиков как раз к декабрю. У Антарктического полуострова их около трёх тысяч, и это одна из самых обнадёживающих цифр в природоохране за последние сто лет: популяция восстановилась примерно до девяноста трёх процентов от исходной. Взрослый горбач съедает до полутора тонн криля в день. Их северо-атлантические родственники зимуют на Silver Bank у берегов Доминиканы — в одном из немногих мест, где с горбачами можно плавать в воде.
Едят они изобретательно. Несколько китов заходят под стаю по спирали и выпускают из дыхал воздух — получается кольцо из пузырей, стена, которую криль не решается пересечь. Стая сбивается в плотный комок, и киты поднимаются сквозь него снизу с открытыми ртами. Со стороны видно только круг пузырей на поверхности, а потом — три раскрытые пасти, вышедшие из воды одновременно.
Приём этот не врождённый — ему учатся друг у друга, и в разных районах планеты киты делают его по-разному. То есть у горбачей есть местные традиции, которые передаются, меняются и расходятся по популяции, как мода.
Синий кит — самое крупное животное за всю историю Земли. До тридцати трёх метров. Не «самое крупное сегодня», а самое крупное вообще: крупнее любого динозавра, которого вы можете вспомнить. Встретить его — редкость даже здесь, и когда с мостика объявляют, что впереди синий, палуба пустеет за сорок секунд.
Но сильнее всего работает не размер, а поведение. Горбач всплывает в двадцати метрах от борта, ложится на бок и смотрит вверх. Одним глазом, прямо на палубу, где стоите вы. Это длится секунд десять, и за эти десять секунд никто не произносит ни слова — что для группы взрослых людей результат почти невозможный.
Потом он уходит вниз, показав хвост, и на воде остаётся гладкое пятно — «след кита», ровное, как разлитое масло, посреди ряби. Оно держится минуту и расходится.
Теперь про косаток и про сто двадцать волн.
Косатки в Антарктиде разделены на несколько типов, которые не смешиваются между собой: разная добыча, разные привычки, даже рисунок пятен разный. Тип B — те, что живут у кромки льда и охотятся на тюленей. Именно за ними числится приём, который стоит того, чтобы про него знать.
Они находят тюленя на льдине. Подходят, приподнимают головы над водой, чтобы рассмотреть его как следует, и расходятся. Дальше идут строем, все вместе, набирая ход, и в последний момент синхронно ныряют под льдину. Поднятая волна перехлёстывает через край и смывает тюленя в воду, где ждут остальные.
Учёные впервые увидели это в начале семидесятых. Потом не видели около тридцати лет — просто не совпадали в нужном месте в нужный момент. Когда съёмочная группа наконец оказалась рядом с камерами, поведение описали в цифрах: сто двадцать волн за двадцать два захода, три четверти попыток — результативные.
Большинство людей на планете видели это на экране, в документальном фильме, с закадровым голосом.
Пингвинов на полуострове около двенадцати миллионов. Цифра ничего не говорит, пока не окажешься рядом с колонией: это не «стайка на льдине», это гудящий базар на весь склон, который слышно за километр и который пахнет так, что запах доходит раньше звука.
Устроено там всё на редкость по-человечески. Генту строят гнёзда из камней, камни в дефиците, и поэтому они воруют их друг у друга. Прямо на глазах у хозяина: подходит, берёт, уносит, возвращается с видом полной непричастности. Обворованный идёт воровать к соседу. Соседи в курсе. Все воруют у всех, баланс каким-то образом сходится, и колония работает как биржа.
Адели ведут себя иначе. Они собираются на краю льдины плотной толпой и подолгу не решаются прыгнуть: внизу может ждать леопардовый тюлень. Проверяют они это простым коллективным способом — кто-то один в итоге оказывается в воде не вполне добровольно. Если через пару секунд ничего не произошло, прыгают все разом, безупречной чередой, за считанные секунды.
Смотреть на это можно часами, и именно так все и делают: выходишь на палубу на пять минут, возвращаешься через час, замёрзший и довольный, с четырьмястами снимками, из которых потом оставишь три.
С палубы видно многое. Но два лучших вида в Антарктиде открываются не с палубы.
Раз уж речь зашла о количествах — вот две цифры, ради которых стоит остановиться.
Первая: антарктический криль считается видом с самой большой суммарной биомассой на планете. Не самым многочисленным по головам — по общему весу. Всё живое, что здесь плавает, летает и лежит на льдинах, существует за счёт этого рачка длиной с мизинец.
Вторая — тюлень-крабоед. Название обманывает: крабов он не ест, он ест тот же криль, и зубы у него для этого устроены как сито. Так вот, крабоедов в Антарктике по разным оценкам от семи до пятидесяти с лишним миллионов. По верхней оценке это делает его самым многочисленным крупным млекопитающим на Земле — впереди человека.
То есть вы прилетаете на другой конец планеты, чтобы посмотреть на животное, которого на свете, возможно, больше, чем нас. И почти никто из нас его никогда не видел.
Кроме горбачей и синих здесь встречаются финвалы — вторые по величине после синих, до двадцати шести метров, и очень быстрые: их когда-то называли гончими океана. И малые полосатики, которые ведут себя как любопытные подростки: подходят к зодиаку сами, ныряют под него и выныривают с другой стороны, чтобы посмотреть, что вы будете делать.
Полосатик вообще единственный, кто ведёт себя в этой компании откровенно нахально. Подходит вплотную, зависает под лодкой, поворачивается на бок и уходит — чтобы через минуту повторить всё заново с другой стороны. Инструктор в этот момент глушит мотор и разводит руками: правила запрещают приближаться к киту, но не запрещают киту приближаться к вам.
Отдельный персонаж — леопардовый тюлень. Длинная голова, широкая пасть, взгляд, из-за которого его снимают чаще всех остальных. Лежит на льдине, вытянувшись, и позволяет подойти близко. Экспедиционная команда при этом держит дистанцию строго, и на воде рядом с ним каякам ходить не разрешают.
Над всем этим идёт птичий слой, который замечаешь не сразу. Снежные буревестники — совершенно белые, размером с голубя, они появляются у кромки льда и исчезают на белом фоне, стоит отвести глаза. Альбатросы сопровождают судно в проливе Дрейка и висят за кормой часами, не шевеля крыльями: размах позволяет им идти на восходящих потоках от волн и почти не тратить сил.
Наблюдение за всем этим быстро становится главным занятием дня. На третьи сутки люди начинают различать виды с палубы, спорить и звать друг друга. К пятым — узнавать отдельных китов по рисунку на хвосте, потому что рисунок на хвосте у горбача такой же индивидуальный, как отпечаток пальца.
Этим пользуются всерьёз: есть открытые каталоги, куда любой может отправить свой снимок хвоста, и иногда выясняется, что этого конкретного кита уже видели — у берегов Колумбии, восемь лет назад. Раз-другой за сезон кому-нибудь из гостей везёт именно так, и рассказывает он потом эту историю чаще, чем историю про синего кита.
Как это выглядит в течение дня — тоже стоит описать, потому что охота на китов с палубы имеет свой распорядок.
Утром на мостике объявляют, кого видели ночью. Днём мостик работает как диспетчерская: заметив выдох, объявляют по громкой связи борт и направление — «горбатые, слева тридцать». Палуба наполняется за минуту. Люди в куртках поверх халатов, с чашками, с камерами; кто-то в тапках.
Ждать приходится долго и часто впустую: кит показался и ушёл. Зато когда он решает остаться, остаётся надолго. Горбачи любопытны и подходят к судну сами; известны случаи, когда они кружили у остановившегося зодиака по часу, а люди сидели и не дышали.
Что до леопардового тюленя, то он охотится на пингвинов у кромки льда, и наблюдать это в подробностях вам, скорее всего, не придётся — экспедиционная команда в такие моменты уводит зодиаки. Логика простая: гости приехали смотреть на живую Антарктиду, а не мешать ей работать.
К концу поездки набирается собственная статистика. Кто-то считает виды, кто-то — встречи. У каждого к последнему дню есть свой рекорд, о котором он рассказывает за ужином, и рекорд этот обычно не про размер, а про расстояние: «в четырёх метрах» звучит сильнее, чем «тридцать три метра».
И оба помещаются в трюме.
