Тринадцатое октября 1986 года, море Уэдделла. За борт опускают белый диск и травят трос. Двадцать метров — виден. Сорок — виден. Семьдесят девять — всё ещё виден. На восьмидесяти исчезает.
Это мировой рекорд прозрачности воды, не побитый до сих пор. Море Уэдделла признано самым прозрачным морем планеты — воду в нём сравнивают с дистиллированной. Причина проста: здесь почти нет ни взвеси, ни планктона, ни органики. Смотреть не мешает ничего.
Самая чистая вода на Земле. И почти никто её не видел.
Море Уэдделла — самое малопосещаемое море Антарктики. Лёд пускает сюда суда считанные недели в году, и заходят единицы: нужен корпус, который держит удар, и капитан, умеющий читать ледовую обстановку. Большинство антарктических маршрутов сюда не заворачивают вовсе — идут вдоль полуострова и возвращаются.
Про диск стоит договорить, потому что история короткая и хорошая. Прозрачность воды меряют простым прибором: белый диск опускают за борт и записывают глубину, на которой он пропадает из виду. В Средиземном море это метров тридцать, и это уже отлично. В тропиках, на лучших рифах, — сорок с небольшим.
Здесь диск был виден на семидесяти девяти. Рекорд держится с восемьдесят шестого года и не побит до сих пор.
Причина не в магии, а в бедности: в этой воде почти нет ни взвеси, ни планктона, ни растворённой органики — всего того, что в других морях висит в толще и рассеивает свет. Смотреть не мешает ничего.
Практический смысл этой цифры вы почувствуете на первой же прогулке. Подводная часть айсберга видна целиком: она уходит под лодку, светлеет, зеленеет и теряется где-то далеко внизу, и глаз впервые в жизни не упирается в мутную границу. Ощущение при этом слегка неуютное — как будто под вами не вода, а воздух, и лодка просто висит.
Второе, что ломает картинку из головы, — айсберги. Открытки приучили к остроконечным глыбам с синими гранями. Здесь их почти нет.
Здесь столовые айсберги: плоские белые плиты, отколовшиеся от шельфового ледника целиком, с ровной, как по линейке, верхней гранью. Они не похожи на лёд — они похожи на архитектуру. Некоторые тянутся километрами: судно идёт вдоль такой стены полчаса, и всё это время за окном одна и та же безупречная горизонталь, слегка подсвеченная снизу отражённым светом.
Масштаб тут обманывает постоянно. Стена, до которой на глаз метров триста, оказывается в двух километрах. Пингвины на её кромке видны как точки — и это взрослые птицы ростом по колено. Мозгу не за что зацепиться: нет ни деревьев, ни домов, ни людей, и он честно ошибается раз за разом, пока рядом не окажется зодиак — единственный предмет известного размера в кадре.
Третье — тюлень Уэдделла. Зодиак подходит на три метра, и он не двигается. Не из храбрости: он весит четыреста килограммов и не видит ни одной причины вставать. За всю высадку он поднимет голову один раз, посмотрит и ляжет обратно.
Ленивый вид обманчив. Это самое южное млекопитающее планеты, и живёт оно так далеко на юге по одной причине: умеет грызть лёд. Верхние клыки у него вынесены вперёд и загнуты — ими тюлень пропиливает и постоянно расширяет полынью, чтобы было где дышать. Никто больше так не умеет, и поэтому никто больше здесь не живёт.
Ныряет он на шестьсот метров и остаётся под водой до восьмидесяти минут. Пока вы стоите на льдине и мёрзнете в трёх слоях, животное под вами способно уйти на глубину двух Останкинских башен и вернуться, не торопясь.
А ещё он поёт. Подо льдом тюлени Уэдделла издают переливчатые трели, до неприличия похожие на электронную музыку семидесятых: восходящие свисты, щелчки, что-то вроде утекающего вниз глиссандо. В тихую погоду это слышно прямо с палубы, и первые полминуты все растерянно ищут, у кого играет телефон.
Причём слышим мы далеко не всё. У каждого самца свой репертуар, и значительная часть его звуков уходит в ультразвук — выше двадцати килогерц, за границу человеческого слуха. Учёные насчитали девять типов таких сигналов, до пятидесяти килогерц. То есть подо льдом всё это время идёт концерт, из которого до вас доносится нижняя половина.
Четвёртое — тишина. Инструктор глушит мотор зодиака, и наступает то, чего в обычной жизни просто не бывает. Не «тихо», а полное отсутствие звуков, произведённых человеком. Через полминуты слышно, как потрескивает лёд: это выходит воздух, запертый в нём тысячу лет. Ещё через минуту слышно собственное дыхание, и это почему-то неловко.
Лёд, если тронуть его рукой в перчатке, шершавый, как пемза. Голубой изнутри, будто подсвеченный, и тяжёлый — маленький обломок, поднятый из воды, весит заметно больше, чем ждёшь.
Рядом гид-лектор объясняет, почему он голубой. Не «красиво, правда?» — а физика, за сорок секунд, по-русски, глядя вам в глаза, а не в наушник. Это отдельная роскошь, которую замечаешь не сразу: понимать то, что видишь, в тот же момент, когда видишь.
Вечером на палубе выясняется, что все вышли смотреть закат, хотя никто не договаривался. Закат в декабре идёт часами: солнце опускается и не садится, айсберги розовеют и не гаснут. Кто-то приносит из бара горячее, стакан греет ладони через перчатку, и разговор сам собой становится тише.
А потом в этой тишине раздаётся выдох. Метров пять высотой.
По дороге в море Уэдделла судно заходит в место, которое стоит отдельного рассказа.
С воды остров Десепшн выглядит как обычный остров: сплошная стена скал, обойти негде. На самом деле это кальдера действующего вулкана диаметром пятнадцать километров, у которой одна стенка обрушилась, и внутрь зашла вода. Проход называется «Мехи Нептуна» и имеет в ширину около пятисот метров.
Судно входит в эту щель, скалы с обеих сторон, а потом стены расступаются — и вы оказываетесь внутри вулкана, в круглой бухте, окружённой чёрными склонами. Вода в бухте местами тёплая: геотермальная активность никуда не делась, местами фиксировали и семьдесят градусов. Пляж чёрный, вулканический, и на нём лежит снег — сочетание, которое глаз отказывается принимать.
Таких мест, куда можно зайти на судне внутрь действующего вулкана, на планете единицы.
Действующий он не на бумаге: последний раз вулкан просыпался в 1970-м. Сегодня об этом напоминают тёплый песок под ботинком и пар, который в холодный день поднимается от кромки воды и стелется по чёрному пляжу. Кто-нибудь обязательно заходит по щиколотку и обнаруживает, что тепло держится ровно первые полметра.
Дальше начинается лёд, и это отдельное ощущение, к которому надо привыкнуть.
Судно идёт сквозь пак — поле битого льда, сомкнувшегося в сплошную белую поверхность. Корпус ледового класса раздвигает его, и по всему судну идёт звук: низкий скрежет, удары, долгие протяжные шорохи вдоль борта. Ночью в каюте это слышно особенно хорошо, и первую ночь никто не спит — все лежат и слушают. Ко второй привыкаешь, к третьей начинаешь под это засыпать.
Утром выясняется, что за ночь пейзаж за окном сменился целиком и никто не заметил как. Судно стоит в поле, белом до горизонта, и единственное движение в кадре — тюлень, который повернул голову.
Скорость падает до пешеходной. За окном медленно проплывают льдины, на льдинах лежат тюлени, тюлени провожают судно взглядом и не встают. Иногда впереди открывается разводье — полоса чистой воды, чёрная и совершенно гладкая, и в ней отражается всё, что стоит вокруг.
Отдельная категория впечатлений — высадки на берег, которых в этой части маршрута несколько.
Браун-Блафф — рыжая скала высотой почти восемьсот метров, обрывающаяся прямо в воду. Рыжая она потому, что это остатки вулкана, извергавшегося под ледником: порода окислилась и стала цвета ржавчины. На фоне сплошного белого это выглядит как ошибка в изображении. У подножия — пляж, на пляже колония адели, и птицы ходят между людьми по своим делам, потому что маршрут у них проложен здесь давно и менять его из-за вас никто не собирается.
Такие тропы называют пингвиньими дорогами: за сезон птицы протаптывают в снегу глубокие колеи от гнезда к воде и обратно. Идут по ним строго друг за другом. Отходить с них человеку запрещено правилами, и правильно: тропа проложена по лучшему маршруту, и любая ваша колея собьёт кого-то с пути.
Смотреть на это можно бесконечно. Птица идёт по колее с камнем в клюве, встречная уступает, обе останавливаются, обе явно обдумывают ситуацию — и расходятся, потратив на манёвр ровно столько же времени, сколько тратят на него люди в узком коридоре.
Остров Дьявола — два чёрных конуса, между которыми лежит седловина. Оттуда открывается вид на пролив, забитый айсбергами, и именно этот кадр обычно оказывается в итоге на заставке телефона.
А самое сильное здесь — не высадки, а прогулки на зодиаке между айсбергами. Лодка идёт медленно вдоль ледяной стены, стена уходит вверх метров на двадцать, из неё торчат гроты и арки, вода под ней бирюзовая от подсветки снизу. Инструктор молчит, потому что говорить в этот момент не нужно. Все снимают. Через десять минут перестают снимать и просто сидят.
Свет в декабре работает на вас весь день. Солнце ходит низко и по кругу, тени длинные, а те два-три часа, которые тут считаются вечером, дают ровный розово-золотой свет, при котором фотографировать может кто угодно.
Декабрь у полуострова — это киты. И это отдельная история, в которой есть цифра сто двадцать.
