Вертолёт садится на лёд, винт останавливается — и раньше, чем вы что-то увидите, вы это услышите. Ровный низкий гул, будто рядом работает трансформаторная будка. Только это не будка. Это четыре тысячи птиц разговаривают одновременно.
Колония императорских пингвинов на острове Сноу-Хилл открыта людям несколько недель в году. Решает не расписание и не цена — решает лёд. К началу декабря припай вскрывается ровно настолько, чтобы судно подошло, и остаётся достаточно крепким, чтобы птенцам было на чём стоять. Ещё пара недель — и одно из двух условий исчезнет.
Четыре тысячи пар. Несколько недель в году. Полтора километра пешком от вертолёта. Что там такого?
Императорский пингвин — самая крупная птица Антарктиды: от ста десяти до ста тридцати сантиметров ростом, до сорока пяти килограммов весом. Рост семилетнего ребёнка, вес крупной собаки. Когда он стоит в двух метрах от вас, разница между «птица» и «существо» перестаёт быть очевидной.
И он единственный, кто выводит птенцов зимой.
Про это стоит рассказать подробно, иначе не понять, на что вы смотрите. В апреле, когда Антарктида пустеет и все прочие пингвины уходят в море, императорские идут в обратную сторону — от воды, вглубь, к колонии. Пешком по льду, от пятидесяти до ста двадцати километров, друг за другом, в наступающей темноте. Идут неделями.
В мае самка откладывает одно яйцо, передаёт его самцу и уходит обратно к морю кормиться: ей надо восстановиться, и дорога займёт ещё недели. Самец остаётся. Два месяца он держит яйцо на лапах под складкой кожи, стоит в полярной ночи при минус пятидесяти и ветре, который валит с ног, и всё это время не ест. Совсем. За зиму он теряет до половины собственного веса.
Греются сообща. Тысячи птиц сбиваются в плотную кучу, и куча медленно вращается: те, кто снаружи, постепенно продвигаются внутрь, согревшиеся выходят наружу. Очередь никто не назначает — она получается сама.
К декабрю всё это позади. Птенцы вылупились ещё весной, по триста пятнадцать граммов каждый, и к вашему прилёту превратились в серые пуховые шары ростом по колено, которые стоят группами и переминаются с ноги на ногу.
Птенец смотрит на вас снизу вверх с выражением человека, которому только что перенесли отпуск. Взрослые ходят строем, останавливаются, поворачивают голову к вертолёту — и разглядывают его ровно с тем лицом, с каким разглядывают гостя, пришедшего без звонка.
Никто не убегает. Убегать от человека здесь не принято: наземных хищников в Антарктиде нет, и в птичьей голове просто отсутствует строчка, которая объясняла бы, что вы можете быть опасны. Отсюда вся антарктическая фотография: звери не позируют и не спасаются, они занимаются своими делами, а вы оказались рядом.
Теперь про то, как эту колонию вообще нашли.
Императорские гнездятся на припае — льду, примёрзшем к берегу. С судна их не разглядеть: белое на белом, и до ближайшей колонии могут быть десятки километров. Зато их отлично видно из космоса. За сезон колония оставляет на льду большое бурое пятно гуано, и на белом фоне оно читается со спутника лучше, чем сами птицы.
По этим пятнам за последние годы нашли сначала одиннадцать неизвестных колоний, потом ещё четыре. Сегодня их известно шестьдесят шесть на весь континент, и почти все — меньше тысячи птиц.
Шестьдесят шесть колоний на планету, где живёт восемь миллиардов человек. Сноу-Хилл — одна из них. И единственная, к которой возят гостей.
Половину из них вблизи не видел вообще никто — есть пятно на снимке и координаты, и всё. К большинству остальных не подойти: нет льда нужной прочности, нет площадки, нет судна, которое туда пойдёт.
Дорога выглядит так. Судно подходит к кромке настолько близко, насколько пускает лёд, — каждый год по-разному, иногда на десятки километров ближе, иногда дальше. Дальше работает вертолёт: семь мест, короткий подлёт, посадка прямо на лёд. Оттуда полтора километра пешком.
Из воздуха видно то, чего не видно с воды: припай не ровный, он весь в трещинах и торосах, и вертолёт идёт над ним низко, так что рисунок читается целиком. Ещё видно, какого размера тут всё на самом деле. Айсберг, который с палубы казался крупным, снизу оказывается размером с квартал.
Перед первым вылетом всех собирают на брифинг, и он короче, чем ожидаешь: как пристёгиваться, куда не ходить, что делать, если погода поменялась, пока вы на льду. Дальше вас взвешивают вместе с рюкзаком — вертолёт считает килограммы честно — и рассаживают по бортам по весу, а не по желанию. Первая группа уходит, оставшиеся стоят у окна и смотрят, как машина превращается в точку над белым.
Полтора километра идёшь медленно. Через подошву чувствуется, что под тобой не земля, а лёд поверх воды, — ощущение, к которому за один заход не привыкаешь. Наст скрипит сухо, по-особенному. Воздух пахнет резко: рыбой, гуано и чем-то ещё, чего в средней полосе не бывает. Запах вы будете помнить дольше, чем виды.
А потом вы поднимаетесь на очередной перегиб и слышите. Не видите — именно слышите. Ровный низкий гул, в котором различаются отдельные голоса, и он не прекращается ни на секунду.
Четыре тысячи пар разговаривают одновременно. У каждой пары есть птенец, которого надо найти в этой толпе по голосу — и они находят, каждый раз, безошибочно, хотя человеку все крики кажутся одинаковыми.
Трофейный кадр здесь получается сам собой. Птенец подходит на два метра и останавливается, потому что ему интересно; отгонять его нельзя, и следующие двадцать минут вы просто сидите на снегу и снимаете. Взрослые тем временем ходят к полынье и обратно, не обращая на вас ровным счётом никакого внимания.
За прошлый сезон во всей Антарктиде побывало сто тринадцать тысяч пятьсот человек. Это меньше, чем помещается на двух футбольных стадионах. До Сноу-Хилл из них дошла малая часть: сюда заходят считанные суда, и только те, у которых на борту есть вертолёты.
Теперь честно про условия — это важнее любых обещаний. Высадка к колонии зависит от льда и погоды. Экскурсия оплачивается отдельно и состоится, если условия позволят. Антарктида договоров не подписывает.
И это, если разобраться, часть удовольствия. Здесь ничего нельзя купить заранее. Можно только оказаться в правильном месте в правильные две недели — и дальше как повезёт. Тот, кто дошёл, знает, что ему повезло, и это знание никакими деньгами отдельно не покупается.
Связи на борту нет. Телефон две недели работает фотоаппаратом, почта копится и ждёт. Оказывается, это отдельное удовольствие — не отвечать и не чувствовать за это вины.
И вот что странно. Судно, которое идёт туда, где нет ничего, везёт в трюме два вертолёта и подводную лодку, а в каждом люксе — дворецкого. Зачем столько там, где смотреть надо в окно?
Отдельно стоит сказать, что происходит на льду помимо самих птиц.
Колония живёт по своему расписанию, и в декабре главное его событие — детский сад. Подросшие птенцы сбиваются в отдельные группы и стоят вместе, пока родители ходят за кормом. Взрослая птица, вернувшаяся с моря, идёт вдоль этой толпы и кричит. Из сотни одинаковых серых комков откликается один — её. Как они друг друга различают, толком не понимает никто, кроме них самих.
Родитель при этом мог отсутствовать несколько дней и пройти по льду десятки километров в обе стороны. Ныряет он глубже любой другой птицы на планете — уходит за рыбой и кальмаром на сотни метров и возвращается с полным зобом.
Ходят они, кстати, смешно только первые пять минут. Потом становится видно, что походка экономная: птица идёт медленно, вразвалку, почти не тратясь, а когда надо быстро — просто ложится на живот и едет, отталкиваясь лапами. По ровному насту так получается заметно быстрее человека в экспедиционных ботинках. Особенно человека, который остановился её снимать.
Обратная дорога к вертолёту всегда занимает больше времени, чем дорога туда. Не потому что устали — потому что каждые двадцать метров кто-нибудь останавливается.
А на судне вас ждёт горячий душ, обед из четырёх блюд и лекция о том, что вы сейчас видели. Между колонией императорских пингвинов и супом с трюфелем проходит примерно полтора часа. Это, пожалуй, самое точное описание того, как здесь всё устроено.
И ещё одно, о чём стоит знать заранее: день на Сноу-Хилл может не состояться.
Лёд может оказаться слишком крепким и не пустить судно на нужную дистанцию. Или слишком слабым — и тогда вертолёту некуда садиться. Может лечь туман, а в тумане вертолёты не летают. Экспедиционная команда объявляет решение утром, и решение это принимает не она.
Что происходит в такой день? Судно идёт дальше в море Уэдделла, и вы получаете вместо колонии столовые айсберги размером с район, тюленей на льдинах в трёх метрах от зодиака и такой закат, что на палубе стоят все.
Столовый айсберг вблизи вообще не читается как предмет: у него нет ни начала, ни конца — просто белая стена уходит вбок за край окна и стоит там неподвижно, пока вы идёте вдоль неё двадцать минут. Масштаб возвращается только тогда, когда рядом оказывается зодиак и превращается в точку.
Никто не считает такой день потерянным. Просто рассказывать вы потом будете про другое.
Дальше судно уходит на юг — в море, где однажды белый диск, опущенный за борт, был виден на глубине семьдесят девять метров. А на восьмидесяти исчез.
