В трюме судна стоят два вертолёта и подводная лодка. Не декоративная и не для фотографий: семь мест — пилот и шесть пассажиров, рабочая глубина триста метров.
Сверху и снизу — два вида, которых нет с палубы. И дело не в жадности до аттракционов. С воды масштаб Антарктиды просто не читается: глазу не за что зацепиться, сравнить не с чем, и мозг честно показывает вам «красиво», не понимая, что перед ним.
Двадцать минут в воздухе — и всё встаёт на места.
Сначала про то, зачем это вообще нужно, — иначе выглядит как коллекция дорогих игрушек.
С воды масштаб Антарктиды не читается. Глазу не за что зацепиться: ни деревьев, ни строений, ни людей, никаких предметов известного размера. Мозг честно показывает вам «красиво» и «много белого», но не понимает, что перед ним. Люди возвращаются с сотнями снимков, на которых всё выглядит вдвое меньше, чем было, — и это не про камеру, это про точку съёмки.
Вертолёт решает задачу за двадцать минут.
Машина поднимается, и картинка мгновенно встаёт на место. Айсберг, который с палубы был «крупным», оказывается размером с квартал. Судно под вами — щепка в белом поле, и по этой щепке наконец понятно, какого размера всё остальное. Трещины в леднике складываются в рисунок, который снизу не виден вообще: сверху это похоже на кожу, растрескавшуюся от натяжения. На новогоднем выходе эта экскурсия входит в стоимость — тридцать минут, из них двадцать в воздухе.
Вниз идут на Scenic Neptune. Семь мест: пилот и шесть пассажиров, рабочая глубина триста метров. Люк закрывается, лодка отходит от борта, и свет сверху постепенно синеет — тем самым синим, который получается только в воде без взвеси. Помните диск, который был виден на семидесяти девяти метрах? Вот это оно и есть, только изнутри.
Внизу не пусто, как принято думать. Внизу неожиданно людно, и обитатели там — отдельный аттракцион, потому что в холодной воде живность растёт не по правилам.
Явление называется полярным гигантизмом. Морской паук, который в европейских водах имеет два-три миллиметра в поперечнике, здесь вырастает до тридцати пяти сантиметров — с обеденную тарелку. Родственники мокриц дотягивают до пятнадцати сантиметров. Губки живут по несколько сотен лет и стоят на дне как мебель.
Объяснение простое и красивое: в литре здешней воды примерно вдвое больше растворённого кислорода, чем в тропиках, а обмен веществ на холоде идёт медленно. Топлива много, расход маленький — можно позволить себе быть большим.
Отдельно стоит увидеть айсберг снизу. Сверху это плита, снизу — совсем другой предмет: обточенный водой, изрезанный желобами, светящийся изнутри голубым и уходящий вниз в несколько раз глубже, чем он возвышался над водой. Лодка идёт вдоль него, и понимание, что всё это время вы смотрели на макушку, приходит внезапно.
Отдельная история — рыбы. У антарктических белокровок в крови есть белки-антифризы: они цепляются к зарождающимся кристаллам льда и не дают им расти и слипаться. Кровь при этом почти прозрачная. Существо, которое живёт в воде ниже нуля и не замерзает, потому что у него в жилах натуральная незамерзайка.
Даже среди тех, кто вообще добрался до Антарктиды, под воду спускались единицы. Точки погружения тут никем толком не описаны — просто потому, что до них никто не доходил.
Пилот перед спуском честно говорит, что не знает, что будет за бортом сегодня. В его исполнении это звучит не тревожно, а завидно: человек ходит на работу в место, которое каждый раз новое.
Между небом и глубиной есть третий вариант, самый тихий, и многие в итоге называют его лучшим.
Каяк и сапборд идут без мотора. Это меняет вообще всё: звери перестают вас замечать как помеху. Пингвины подплывают сами, потому что вы им не мешаете, и проходят в двух метрах — торпедой, оставляя за собой цепочку пузырей. Тюлень на льдине приподнимает голову и опускает обратно.
Физически это тоже приятно устроено. Весло тяжелее, чем кажется, через час ладони гудят, спина тёплая под мембраной, а лицо мёрзнет. Слышно, как нос лодки шуршит по мелкой ледяной крошке — звук, похожий на разгрызаемый лёд в стакане. Инструктор идёт рядом и время от времени говорит «стоп», и все замирают, потому что впереди кто-то есть.
И есть обряд, мимо которого почти никто не проходит, — полярное погружение. Прыжок с площадки в воду температурой около нуля. На вас страховочный конец, рядом стоит команда, всё занимает секунд тридцать: удар холода, короткий момент полного непонимания происходящего, руки на трапе.
Тридцать секунд. Рассказывать вы об этом будете следующие десять лет. Соотношение — лучшее в вашей жизни.
Потом халат, джакузи и то особое состояние, когда тело только что было в ледяной воде, а теперь ему очень хорошо. Кто-то приносит горячее. За стеклом медленно проходит айсберг размером с квартал, и вы уже знаете, что он размером с квартал, потому что сегодня видели его сверху.
Погружение устроено буднично, и от этого только интереснее.
Лодку спускают краном с кормы, вы садитесь в неё прямо у борта. Внутри тесно и уютно, обзор круговой — прозрачная сфера, в которой сидят шестеро и пилот. Люк закрывают снаружи. Дальше короткий разговор с мостиком, и начинается спуск.
Первые метры ничего не происходит. Потом уходит зелёный оттенок, потом жёлтый. К пятидесяти метрам вокруг остаётся один синий, ровный и глубокий, а сверху видно поверхность — снизу она выглядит как ртутное зеркало, по которому идут волны.
На глубине включают свет, и появляется цвет. Он неожиданно яркий: красные звёзды, оранжевые губки, жёлтые лишайники на камнях. Всё это никем не подсвечивалось миллионы лет и о том, что бывает красным, не догадывалось.
Вертолётный маршрут тоже стоит описать точнее, потому что «полёт над ледником» звучит абстрактно.
Машина уходит от судна, и первые секунды вы смотрите вниз, на собственную палубу, — она стремительно превращается в игрушку. Потом идёт лёд: сначала битый, потом сплошной, потом ледник, который спускается с гор к воде и обрывается стеной высотой с девятиэтажный дом. Эту стену с воды видно как белую полоску, а сверху видно, что она тянется на километры и что от неё регулярно отваливаются куски.
На обратном пути пилот обычно делает круг над судном. Двести человек, десять палуб, вертолётная площадка, бассейн — и всё это точка в белом поле, до горизонта в котором нет больше ничего. Момент, когда до вас окончательно доходит, где вы находитесь.
Летают, кстати, не всегда и не по расписанию. Погода здесь меняется за полчаса, вылеты то отменяют, то объявляют внезапно — по громкой связи, за десять минут до посадки. Поэтому куртка и перчатки к середине поездки перестают убираться в шкаф и живут на стуле у двери.
Сапборд — самое недооценённое из всего перечисленного. Стоя на доске, вы выше, чем в каяке, и видите под собой воду на несколько метров вглубь: ту самую, в которой белый диск виден на семидесяти девяти. Под ногами проходят льдины, и время от времени проходит кто-то живой.
Фотографировать здесь легко и одновременно бессмысленно. Легко — потому что света много, он мягкий и идёт часами. Бессмысленно — потому что масштаб не передаётся: снимок айсберга размером с квартал выглядит как снимок сугроба. Единственный работающий приём — поставить в кадр зодиак, каякера или человека. Это, кстати, объясняет, почему все лучшие антарктические фотографии сделаны с воды, а не с борта.
Каякинг стоит разобрать подробнее, потому что именно его чаще всего вспоминают потом.
Группа маленькая, выходят не все — нужна минимальная подготовка и желание мёрзнуть. Одеваться помогают: сухой костюм, юбка на кокпит, перчатки, поверх спасжилет. Первые пять минут неудобно всё. Потом вы отходите от судна метров на двести, инструктор просит остановиться, все складывают вёсла — и наступает то самое.
Слышно, как шуршит по борту ледяная крошка. Слышно, как далеко за спиной работает генератор судна, и это единственный технический звук на всю бухту. Всё остальное — вода, лёд и птицы.
Пингвин проходит под лодкой и выныривает с другой стороны. Тюлень на льдине приподнимает голову. Айсберг, мимо которого вы идёте, отражается в воде так точно, что горизонт исчезает и непонятно, где верх.
Полярное погружение проводят по-разному, но обычно в защищённой бухте и всегда с командой на подхвате. Очередь выстраивается сама собой, и в ней стоят люди, которые ещё вчера говорили, что точно не полезут. Прыгают почти все.
Отказаться при этом совершенно нормально, и отдельного отношения к отказавшимся нет. Просто примерно на третий день выясняется, что человек, который два дня подряд твёрдо говорил «нет», уже выясняет у команды, во что одеваться.
Ощущение описывают одинаково: удар, после которого секунду не работает голова. Не «холодно», а полное выключение мысли. Потом включается, и первое, что вы понимаете, — надо к трапу. Вылезаете, вам сразу дают полотенце и что-то горячее, вокруг хохот и аплодисменты.
Дальше сауна, джакузи и час, в течение которого вам необъяснимо хорошо. Организм выбрасывает всё, что у него есть, и следующие несколько часов вы находитесь в состоянии, за которое в других местах платят отдельно.
А ещё через час вы садитесь ужинать. За окном — лежбище тюленей. Перед вами — карта вин.
