Пхеньян — город на три миллиона человек. Широкие проспекты. Высокие дома. Монументы. И — почти никого на улицах.
Это — первое, что поражает. Не идеология, не портреты вождей, не пропаганда. Пустота. Город, построенный для миллионов, в котором видны тысячи. Улицы — широкие, как взлётные полосы, и пустые. Машин — мало (частный автомобиль в КНДР — редкость). Пешеходов — немного. Зато — регулировщицы: девушки в форме, стоящие на перекрёстках с жезлами, дирижирующие движением, которого почти нет.
Архитектура — монументальная. Всё — большое. Намеренно большое. Больше, чем нужно. Больше, чем где-либо. Площадь Ким Ир Сена — 75 000 квадратных метров, вмещает сотни тысяч человек на парадах. Для сравнения: Красная площадь — 23 000 м². Тяньаньмэнь — 44 000 м². Пхеньянская — больше всех.
Триумфальная арка — 60 метров. Выше парижской (50 м). Построена в 1982 году из 25 000 гранитных блоков — по одному на каждый день жизни Ким Ир Сена (на тот момент). Гид обязательно скажет: «Наша арка — выше». И будет прав.
Монумент идей Чучхе — 170 метров, башня из белого гранита с факелом на вершине, горящим ночью. 170 метров = 150 (по одному метру на каждый день рождения Ким Ир Сена до семидесятилетия: 365 дней × 70 лет / 150 = примерно) + 20 метров факела. Математика идеологии. Смотровая площадка — на лифте до верха — и весь Пхеньян под ногами: река Тэдон, мосты (их 6), проспекты, крыши многоэтажек пастельных цветов — розовых, голубых, зелёных. И — на горизонте — Рюгён. Пирамида. 330 метров. Недостроенная. Молчаливая.
Всё построено для масштаба. Для впечатления. Для «вау». И — работает. Вне зависимости от вашего отношения к режиму, вы стоите на площади Ким Ир Сена, смотрите на Дом книги (копия американского Капитолия, только больше) — и чувствуете масштаб. Физически. Как давление.
Но между монументами — жизнь. Не та, что показывают в западных документальных фильмах (мрачная, серая, безнадёжная — как будто вся страна = один лагерь). И не та, что показывают в северокорейской пропаганде (счастливая, цветущая, идеальная — как будто проблем не существует). Третья. Настоящая. Тихая. Неочевидная — потому что её нужно увидеть, а не прочитать.
Дети в школьной форме — аккуратные, с рюкзаками, с красными галстуками — идут по тротуару, болтая и хихикая. Как дети везде. Женщина с хозяйственной сумкой переходит широченный проспект — не по переходу, наискосок, потому что машин всё равно нет. Мужчина в костюме читает газету на скамейке — ту самую «Нодон синмун», которую он читает каждый день, потому что другой нет. Бабушка продаёт цветы у входа в парк — хризантемы, жёлтые и белые. Парень катит велосипед — старый, китайский, без скоростей. Обычная жизнь обычных людей — в необычном месте. Жизнь, которую не видят камеры BBC. И которую не показывает корейское ТВ.
Дворец школьников Мангендэ — здание, в котором тысячи детей занимаются после школы. Музыка, танцы, каллиграфия, наука, спорт, вышивка, компьютеры (да, в КНДР учат программированию — на северокорейской ОС Red Star, клоне Linux). Если повезёт — вы увидите концерт. И он вас поразит.
Дети — лет восьми-десяти — играют на аккордеонах, на каягымах (корейской цитре), на барабанах. Поют хором — многоголосие, чистое, без фальши. Танцуют — с синхронностью, которая невозможна без тысяч часов репетиций. Улыбаются — ослепительно, одинаково, одновременно. Это восхищает. И — одновременно — тревожит. Потому что ребёнок не должен улыбаться по расписанию. Но улыбки — настоящие. Или выглядят настоящими. Или — вы не можете отличить. И это — ещё один вопрос, на который КНДР не даёт ответа.
Пивной бар Хвасон — да, в Северной Корее есть пивные бары. И это — один из самых неожиданных моментов путешествия. Вы входите — и оказываетесь в обычном баре. Стойка, краны, стаканы, столики. Местное пиво Taedonggang — семь сортов, от светлого до тёмного. Названо в честь реки Тэдон, протекающей через Пхеньян. Пивоварню построили в 2002 году — купив целиком оборудование закрывшейся британской пивоварни Ushers of Trowbridge и перевезя его в КНДР. Вкус — приличный, некоторые туристы говорят — хороший (рейтинг на RateBeer — выше, чем у многих европейских сортов). Атмосфера — непринуждённая: люди сидят за столиками, пьют пиво, разговаривают. Как в любом баре мира. Только с портретами на стенах. И без Wi-Fi.
Центральный зоопарк — ещё одна точка, где идеология отступает на второй план. Дети смеются, тянут родителей за руку к клетке с обезьянами. Пара ест мороженое на скамейке — он в военной форме, она в ярком платье. Старик кормит уток у пруда. Группа школьниц фотографируется на телефон (да, в КНДР есть смартфоны — местного производства, с локальным интранетом вместо интернета). Обычный зоопарк. Обычные люди. В необычной стране.
Гробница Тангуна — ещё один пункт программы, ещё один слой. Тангун — мифический основатель Кореи, по легенде — сын небесного бога и медведицы, превратившейся в женщину. КНДР считает гробницу реальной — и масштаб соответствует: огромное сооружение из белого камня, реконструированное в 1990-х. Историки спорят о подлинности. Северные корейцы — не спорят. Для них Тангун — предок, а Корея — старейшая цивилизация мира (5000 лет). Вы выслушаете. Покиваете. И снова — будете думать.
Вечером — прогулка по реке Тэдон. Опционально, за $30 — часовая поездка на прогулочном теплоходе. Огни набережных отражаются в воде. Мосты подсвечены — шесть мостов, каждый в своём цвете. На набережной — бегуны, гуляющие пары, семьи с детьми. Обычный вечер в необычном городе. Обычная жизнь — если не считать, что вы видите её через призму, которую не снять.
Пхеньян — город контрастов. Монументальный и пустой. Идеологический и человечный. Строгий — и, если присмотреться, если отвести взгляд от монументов и посмотреть на людей, на их лица, на их руки, на их обувь — живой. Живой по-своему. По-другому. Не так, как Москва. Не так, как Токио. Не так, как Нью-Йорк. По-своему. И это «по-своему» — то, ради чего стоит приехать.
