Туда, где кончается земля

Лиссабон встретил нас жарой и запахом океана. Два дня мы отдали этому городу на пути к настоящей цели — и не пожалели ни об одном часе. Мы бродили по узким улочкам Алфамы, стояли на смотровых площадках, откуда весь город ложится перед тобой как на ладони, пробовали треску во всех её бесконечных вариациях и запивали портвейном. А ранним утром, когда Лиссабон ещё спал, мы встали в очередь у старинного монастыря Жеронимуш — за теми самыми паштейш де ната. Именно здесь, в монастырских стенах, когда-то придумали этот рецепт, и с тех пор сладкая зараза расползлась по всему миру. Но оригинал есть оригинал: хрустящее слоёное тесто, горячий заварной крем с корочкой карамели, и ты стоишь на утреннем солнце и понимаешь — путешествие началось правильно.

Но Лиссабон был лишь прологом. Мы уже чувствовали зов Атлантики — того, что лежало за горизонтом, за пределами континентальной Европы, в тысяче километров от ближайшего материка. Настоящая история ждала нас на Азорских островах.

Самолёт приземлился на Фаяле — крошечном острове посреди океана, первом из трёх на нашем маршруте по Азорскому архипелагу. Фаял — это место, которое веками служило перевалочным пунктом для мореплавателей на пути из Южной Америки в Европу. Здесь заправлялись, чинили корабли, пережидали штормы. Эта транзитная судьба наложила на остров особый отпечаток — в местном баре Peter Cafe Sport стены увешаны вымпелами яхтсменов со всего мира, и ты чувствуешь, что стоишь на перекрёстке океанских дорог.

Сам остров — вулканический, и это ощущается повсюду. Чёрный базальт проступает сквозь зелень, как кости сквозь кожу. Мы поднимались по склонам к кратерам, откуда открывались виды, от которых перехватывает дыхание: изумрудные склоны, обрывающиеся в синеву Атлантики, облака, ползущие ниже тебя, и ощущение, что ты стоишь на самом краю мира. Воздух на высоте был влажным и прохладным, пах землёй и гортензиями — они здесь растут вдоль каждой дороги, синие и фиолетовые, как будто кто-то щедрой рукой рассыпал краску по всему острову.

На следующее утро мы вышли в море на лодке — наблюдать за кашалотами. Плавать с ними запрещено, но лодка подошла достаточно близко, чтобы разглядеть этих гигантов в деталях. Тёмная блестящая спина поднимается из воды, фонтан выдоха, несколько секунд неподвижности — и огромный хвостовой плавник медленно встаёт вертикально перед тем, как животное уходит на глубину. Каждый раз, когда кашалот нырял, на поверхности оставался идеально гладкий круг воды — его след, его прощание. Мы молча смотрели, и казалось, что океан на мгновение замирает вместе с нами.

Но по-настоящему всё началось под водой.

Первое погружение было запланировано как спокойный береговой дайв — познакомиться с местным подводным ландшафтом, не более. Мы не ждали ничего особенного. И ошиблись. Вулканический рельеф под водой оказался совершенно непохожим на всё, что я видел раньше: никаких кораллов, но зато причудливые лавовые формации, арки, расщелины, тоннели. И в этом каменном лабиринте кипела жизнь. Стаи рыб появлялись из ниоткуда — выплывали из-за поворота рифа плотной серебристой стеной и так же мгновенно растворялись в синеве. Спинороги деловито сновали у дна. В каждой второй расщелине сидела мурена, следя за нами немигающим взглядом. Ракообразные шевелили усами из-под камней. То, что обещало быть неспешной ландшафтной прогулкой, обернулось полноценным погружением в живой, дышащий подводный мир.

Это был разогрев. Аперитив перед основным блюдом. На следующий день нас ждал открытый океан.

Мы вышли на катамаране рано утром, когда солнце ещё висело низко и красило воду в медный цвет. Около полутора часов перехода, монотонное покачивание на волне — и вот мы останавливаемся посреди Атлантики. Под нами — бездна. Никакого дна, никаких ориентиров, только абсолютная синева во всех направлениях. Команда спустила приманку в воду, и мы стали ждать.

Ждать пришлось недолго. Через пятнадцать минут первая тень скользнула под килем — длинный тёмный силуэт, едва различимый в глубине. Потом вторая. Третья. Через полчаса вокруг нас кружило семь или восемь голубых акул, и адреналин уже стучал в висках.

Под лодкой натянули верёвки с грузами — ты цепляешься за них и висишь в толще воды, потому что плыть здесь некуда и незачем. Под тобой — километры океана. Лёгкое течение покачивает тело, и ты стараешься не отпускать линь, потому что остаться одному в открытом океане — перспектива, скажем так, на любителя. Рядом — кормушка, и акулы подходят к ней, а значит — к тебе.

Голубая акула — существо удивительной красоты. Длинное, стройное тело цвета индиго, огромные чёрные глаза. Они двигались вокруг нас неторопливо, с какой-то ленивой грацией, но в каждом движении чувствовалась скрытая мощь. Одна подошла на расстояние вытянутой руки — я видел каждую деталь: матовую кожу, жаберные щели, ритмично пульсирующие при дыхании, чуть приоткрытую пасть с тонкими рядами зубов. Она смотрела на меня, и я смотрел на неё, и в этом обмене взглядами не было страха — только взаимное любопытство двух существ, встретившихся на ничейной территории.

Но кульминация ждала нас на следующий день. Банка Принцессы Алисы — легендарное место, подводная гора посреди Атлантики, одна из самых знаменитых дайв-точек в мире.

Мы вышли затемно. Четыре часа катамаран шёл в открытый океан, и с каждым часом берег Фаяла таял за кормой, пока не исчез совсем. Вокруг — только вода и небо, и тонкая линия горизонта, разделяющая две синевы. GPS показал координаты, эхолот подтвердил — мы на месте. Якорь ушёл на дно.

Сорок метров. Именно на такой глубине находилась вершина подводной горы — всё, что поднималось к свету из океанской бездны. Сорок метров — это серьёзная глубина, это ограниченное донное время, это холод и давление, это погружение, в котором нет права на ошибку.

Мы пошли вниз по якорному канату. Перебирая руками трос, метр за метром уходя от поверхности в глубину. Синева вокруг густела, свет менялся, тёплые тона уходили, уступая место холодному сине-зелёному сумраку. Температура падала с каждым метром — на глубине вода была заметно холоднее, и гидрокостюм уже не казался такой надёжной защитой. На тридцати метрах уже чувствовался азотный наркоз — лёгкая эйфория, чуть замедленные мысли, ощущение, что мир вокруг слегка замедлился. А потом из тумана проступил силуэт рифа — массивный, величественный, покрытый жизнью. Мы опустились на плато и провели каждую отпущенную нам минуту, впитывая то, что открылось перед глазами. Время на такой глубине течёт безжалостно быстро: казалось, прошла минута — а компьютер уже настойчиво напоминал о всплытии.

Но главное ждало на всплытии. Мы поднялись до пятнадцати метров и снова повисли на верёвках — на декомпрессионной остановке, вывешенные в толще океана. И вот тогда из синевы выплыли они.

Мобулы. Целая стая — с размахом крыльев полтора метра каждая. Они двигались сквозь воду с невесомой лёгкостью, взмахивая крыльями так, словно летели, а не плыли. Здесь, на Банке Алисы, иногда встречают китовых акул, но нам достались мобулы — и я не жалею ни секунды. Они проплывали над нами и подо нами, и в этом зрелище было что-то запредельное: ты висишь в синей пустоте на тонкой верёвке, под тобой — бездна, а вокруг — эти немыслимые создания, которые существовали задолго до человека и будут существовать после. Не все из нашей группы успели их увидеть — кто-то отвлёкся, кто-то смотрел не в ту сторону. Мне повезло.

После Фаяла мы переправились паромом на остров Пику — и словно попали в другой мир. Пику напомнил мне Галапагосские острова: та же первозданная суровость, то же ощущение, что природа здесь главнее человека. Маленький европейский городок с непропорционально большой историей. Аккуратные домики с черепичными крышами, мощёные улочки, церквушки — всё миниатюрное, игрушечное, словно кто-то построил макет идеального португальского посёлка. Но за этой пасторальностью — жёсткая история. Главным промыслом острова веками была охота на кашалотов, добыча китового жира — и следы этой эпохи видны повсюду: музеи, старые лодки на берегу, гарпуны на стенах, выцветшие фотографии суровых бородатых мужчин рядом с тушами убитых китов.

Но Пику — это ещё и вино. На острове сохранился уникальный способ выращивания винограда: лозы растут в крошечных каменных загонах, сложенных из вулканического базальта, которые защищают растения от солёного океанского ветра. Эти виноградники — объект всемирного наследия ЮНЕСКО, и когда стоишь среди этих чёрных каменных лабиринтов с зелёными лозами, понимаешь почему. Мы попробовали местное вино — терпкое, с минеральной ноткой, как сам остров, — поднялись на вулкан, с вершины которого в ясную погоду видны соседние острова, посмотрели на мир сверху, на озёра, спрятанные в кратерах, — и двинулись дальше.

Последним островом стал Сан-Мигель — столица Азорского архипелага. После камерных Фаяла и Пику он казался почти мегаполисом: рестораны, туристы, движение. Но стоило выехать за город — и снова дикая, нетронутая красота. Знаменитые двойные озёра в кальдере вулкана Сети-Сидадиш — одно голубое, другое зелёное — лежат в глубокой долине, окружённой лесистыми склонами, и это зрелище из тех, что заставляют замолчать. Мы купались в горячих вулканических источниках, где вода пахла серой и грела до костей, поднимались на хребты, с которых весь остров был как на ладони, бродили по чайным плантациям — единственным в Европе. После океанских глубин и акульих встреч эти дни на Сан-Мигеле были как медленный выдох, как возвращение на поверхность — не только в буквальном, но и в переносном смысле.

Через несколько дней, загорелые, пропахшие океаном и неопреном, счастливые и уставшие, мы сели в самолёт и вернулись в Лиссабон. В аэропорту наша группа разделилась: часть полетела домой, часть решила остаться и продолжить путешествие по португальской глубинке. Мы обнялись, пообещали вернуться — как обещают все, кто побывал на Азорах.