800 километров штормового океана. 800 потерянных кораблей. 20 000 погибших моряков. И — единственный путь в Антарктиду.
Есть правило, негласное, но абсолютное: чтобы увидеть Антарктиду, нужно пройти через пролив Дрейка. Не облететь. Не объехать. Пройти. Два дня через самый широкий, самый глубокий и самый штормовой пролив на планете.
Почему самый штормовой? Потому что пролив Дрейка — единственное место на Земле, где ничто не мешает ветру. Антарктическое циркумполярное течение — самое мощное океанское течение в мире — идёт вокруг Антарктиды с запада на восток, и между Южной Америкой и Антарктическим полуостровом ему некуда деваться, кроме как сжаться в горловину шириной 800 километров. Холодные воды Южного океана сталкиваются с тёплыми водами Атлантики. Возникает «антарктическая конвергенция» — граница, где температура воды падает на несколько градусов за считанные километры. И именно здесь рождаются волны.
Какие волны? Капитаны кораблей, пересекающих Дрейка, документировали волны высотой 20 метров — как шестиэтажный дом. Есть записи о волнах в 25 метров — восьмиэтажный дом, идущий на вас со скоростью товарного поезда. Если повезёт — будет «Дрейк-лейк»: штиль, зеркальная вода, альбатросы скользят низко над поверхностью. Если не повезёт — «Дрейк-шейк»: вас будет полоскать, как грязный носок в стиральной машине на 36-часовом цикле отжима. Именно так описал свой переход один из капитанов экспедиционных судов.
Моряки всегда боялись этих вод. Веками. Эрнест Шеклтон, один из величайших полярных исследователей, пересёк Дрейк в 1916 году на открытой шлюпке — 22-футовом баркасе «Джеймс Кэрд», с пятью товарищами, без карт, без радио, ориентируясь по звёздам, когда они были видны сквозь облака. Альфред Лансинг, описавший это плавание, назвал Дрейк «самым страшным куском океана на планете — и заслуженно». Шеклтон и его люди выжили. Но Шеклтон потом признавался, что за всю жизнь не испытывал такого страха, как в те 16 дней на волнах Дрейка.
В 2019 году американский исследователь Колин О’Брэди с командой из пяти человек стал первым, кто пересёк Дрейк на вёслах. 12 дней в гребной лодке. Волны по 6-7 метров. Сон урывками — по 90 минут, потому что грести нужно круглосуточно, иначе течение снесёт обратно. Когда О’Брэди вышел на берег Антарктиды, он не мог стоять — ноги отвыкли от твёрдой поверхности.
У мыса Горн — южной оконечности Южной Америки, откуда начинается Дрейк — стоит памятник. Металлический альбатрос, раскинувший крылья над обрывом, лицом к югу, к открытому океану. Мемориал более чем десяти тысячам моряков, погибших в этих водах за пять столетий. С момента открытия пролива здесь затонуло около 800 кораблей. Двадцать тысяч человек не вернулись домой. Дно пролива Дрейка — самое большое кладбище кораблей на планете.
Сам пролив был открыт случайно. И — пиратом.
В 1578 году английский капер сэр Фрэнсис Дрейк вёл эскадру из пяти кораблей через Магелланов пролив — узкий, извилистый проход между южной оконечностью Южной Америки и архипелагом Огненная Земля. Дрейк направлялся грабить испанские колонии на тихоокеанском побережье. Но при выходе из пролива эскадру встретил шторм такой силы, что корабли разметало по океану. Флагман «Золотая лань» был отнесён далеко на юг — так далеко, что Дрейк увидел: за Огненной Землёй нет никакой земли. Только открытый океан до горизонта.
Дрейк случайно доказал то, о чём картографы спорили столетиями: Огненная Земля — не часть гигантского южного континента, а архипелаг. И южнее — только вода. Много воды. 800 километров яростной, непредсказуемой воды.
Когда Шарко в 1903 году впервые вёл «Француза» через Дрейк, переход занял пять дней. Деревянный корабль без стабилизаторов, без радара, без метеосводок — только парус, паровая машина и интуиция капитана. Половину экипажа укачало так, что они не могли подняться с коек.
Le Commandant Charcot пересекает Дрейка за двое суток. 31 757 тонн водоизмещения — это не шлюпка и не парусник. Инерционные стабилизаторы гасят качку: специальные цистерны с водой перекачивают жидкость с борта на борт, компенсируя крен. Метеорологический радар видит циклоны за сотни миль — капитан знает, что ждёт впереди, и может скорректировать курс. В каютах даже при волне в 10 метров можно спать, не вцепившись в кровать — хотя стакан с водой лучше поставить в держатель.
Конечно, если «Дрейк-шейк» — качать будет. Ледокол — не подводная лодка, он идёт по поверхности, и десятиметровая волна — это десятиметровая волна для любого корабля. Но разница между деревянным «Пуркуа Па» 1903 года — без стабилизаторов, без радара, без прогноза погоды — и Le Commandant Charcot 2027 года, с его 34 мегаваттами мощности и стальным корпусом, — это разница между переправой через реку на бревне и поездкой по мосту в автомобиле. Обе доставят на другой берег. Но ощущения — разные.
На второй день перехода, если смотреть с верхней палубы в хороший бинокль, можно заметить первый знак: альбатросы. Странствующий альбатрос — птица с самым большим размахом крыльев в мире: до трёх с половиной метров. Он может парить часами, не взмахнув крыльями ни разу, используя восходящие потоки от волн. Альбатросы не живут на континентах. Они проводят большую часть жизни над открытым океаном, приземляясь только для гнездования на субантарктических островах. Если вы видите альбатроса — вы покинули мир людей.
А потом — пересечение Южного полярного круга. 66°33’ южной широты. Туда, где летом солнце не заходит сутками, а зимой не поднимается месяцами.
На палубе наливают шампанское. Капитан произносит короткую речь. Вручают «паспорт полярника» — сертификат с координатами и датой пересечения круга. Ритуал, конечно. Традиция, которой следуют все экспедиционные корабли. Но ритуал, который имеет вес: из восьми миллиардов людей на Земле абсолютное большинство никогда не пересечёт ни одного полярного круга. Вы стоите на палубе ледокола, за 66-й параллелью, с бокалом в руке — и вдруг осознаёте, что находитесь дальше от дома, чем когда-либо в жизни. И что дальше будет только дальше.
За полярным кругом меняется свет. Не цвет — именно свет. Солнце здесь не поднимается высоко, оно скользит по горизонту, как прожектор на сцене, и отбрасывает длинные золотые тени даже в полдень. Айсберги, которые днём казались белыми, к вечеру становятся розовыми, потом — сиреневыми, потом — голубыми. Фотографы на борту перестают убирать камеры — каждые пятнадцать минут свет меняется, и каждые пятнадцать минут всё выглядит иначе.
И тишина.
Тишина, которой вы не слышали никогда в жизни. Дело даже не в отсутствии звуков — звуки есть: потрескивание льда, как остывающий камин, плеск воды, обтекающей корпус, далёкий выдох кита, похожий на вздох великана. Дело в отсутствии шума. Человеческого шума. Ни гула машин. Ни самолётов. Ни сирен. Ни музыки из чужих окон. Ни разговоров за стеной. Ни кондиционера. Ни холодильника. Ни того фонового гудения цивилизации, которое мы перестали замечать, потому что слышим его с рождения.
Здесь его нет. И когда оно исчезает, вы вдруг понимаете, как громко жили все эти годы.
Воздух тоже другой. Он не пахнет ничем. Буквально — ничем. Ни выхлопами, ни готовкой, ни парфюмом, ни деревьями, ни землёй. Антарктический воздух — один из самых чистых на планете: здесь нет промышленности, нет почвы, нет растительности, нет пыли. Вы дышите воздухом, который не прошёл ни через один город, ни через одну фабрику, ни через один автомобиль. И это поражает сильнее, чем любой пейзаж.
Первая высадка — остров Детайл, у входа в канал Гуллет. Высадка на зодиаке — надувной лодке с жёстким дном, которая швартуется прямо к камням берега. Вы ступаете на антарктическую землю. Вернее, на антарктический камень — почвы здесь нет, только голый гранит, отполированный тысячелетиями ледниковой шлифовки.
Британская исследовательская станция «Base W», построенная в 1956 году, заброшенная полвека назад. Пустые деревянные здания — два барака, метеостанция, склад — в которых ещё стоят консервные банки на полках. Этикетки выцвели, но банки целы — в антарктическом холоде ничего не гниёт. На столе — пожелтевший журнал наблюдений, последняя запись — 1959 год. Загоны для ездовых собак — хаски, которые когда-то тянули санные экспедиции вглубь континента. Собак здесь нет с 1994 года: Мадридский протокол к Договору об Антарктике запретил присутствие неместных видов животных на континенте. Собаки были эвакуированы. Пингвины остались.
И пингвины здесь есть. И они подходят к вам. Сами. Не убегают, не прячутся, не проявляют ни малейшего беспокойства. Они смотрят на вас снизу вверх — наклонив голову, приоткрыв клюв, как щенок, впервые увидевший зеркало. Один подходит вплотную. Трогает клювом шнурок вашего ботинка. Отступает. Подходит снова. Вы стоите неподвижно, стараясь не дышать — не потому что боитесь спугнуть, а потому что не хотите разрушить момент.
Потому что они вас не боятся. Они вас никогда не видели. Антарктида — единственный континент, где у наземных животных нет инстинкта страха перед человеком. Они эволюционировали миллионы лет без наземных хищников.
Для них вы — не угроза. Вы — просто очень странная, слишком высокая птица, которая почему-то не умеет плавать.
Они не убегают. Они подходят ближе. Наклоняют голову. Смотрят вам в глаза.
А под водой, в темноте, на глубине трёх километров, живут существа с прозрачной кровью.
