Рыба-клоун сидит в актинии — ядовитом анемоне, чьи щупальца парализуют любое существо, которое к ним прикоснётся. Любое — кроме рыбы-клоуна. Она покрыта слизью, которая делает её невидимой для яда. Она живёт в смертельной ловушке — и ей там уютно.
Красное море — это не только акулы и рифовые стены. Это — бесконечный каталог отношений. Союзов, сделок, предательств и взаимовыручки, которые разыгрываются на каждом квадратном метре рифа. Каждое погружение — серия «Игры престолов», только без диалогов. И с лучшими костюмами.
Рыба-клоун и актиния — классический пример симбиоза, который знает каждый ребёнок после «В поисках Немо». Но в реальности всё сложнее, чем в мультфильме. Рыба-клоун не просто «живёт» в анемоне — она кормит его. Приносит кусочки пищи, которые анемон, не имеющий ни глаз, ни мозга, никогда бы не нашёл сам. Взамен — защита: ни один хищник не сунется в ядовитые щупальца. Клоун и анемон — одно целое. Уберите одного — и второй погибнет.
Креветки-чистильщики — ещё один союз, ещё одна сделка без слов. Крошечные, полупрозрачные, с длинными белыми усами, как антенны, они сидят на определённом коралле — всегда на одном и том же, как врач в кабинете — и ждут. Их «кабинет» называется «cleaning station», и рыбы знают, где он находится. Они приплывают издалека — специально, чтобы «почиститься».
К ним приплывает мурена — метр-полтора зубов и мышц, с пастью, которая может перекусить пальцы. Раскрывает рот. Широко. И ждёт. Креветка — существо размером с мизинец — забирается внутрь. В пасть хищника, который глотает рыб целиком. Ходит по зубам. Чистит. Выковыривает паразитов, остатки пищи, мёртвую ткань. Мурена терпеливо стоит с раскрытой пастью — минуту, две, три — пока креветка работает. Потом медленно закрывает рот — осторожно, давая креветке время выбраться. И уплывает. Чистой.
Никакого контракта. Никакого принуждения. Чистый (во всех смыслах) бартер, который работает миллионы лет.
На рифах Красного моря — 1200 видов рыб. Каждый — со своей стратегией выживания, своей ролью, своим местом. Рыбы-хирурги — с лезвиями на хвосте, острыми как скальпель (отсюда название). Одно резкое движение хвоста — и на коже соперника или хищника — глубокий порез. Крылатки — ядовитые, с веерными плавниками, раскинутыми как павлиний хвост, — красиво-смертельные. Их яд не убивает человека, но боль от укола описывают как «раскалённый гвоздь в теле». Рыбы-попугаи — грызут кораллы клювообразными зубами и делают песок (один попугай — до 100 кг песка в год). Груперы — массивные, как бульдоги, с рогом на голове, сидящие в своих «квартирах» — пещерках в рифе — и никого не пускающие. Они живут на одном месте годами, а крупные групперы — десятилетиями. Рыбы-бабочки — всегда парами, потому что моногамны. Если одна рыба-бабочка погибает — вторая остаётся одна до конца жизни. Не ищет нового партнёра. Как лебеди — только рыбы.
Ночью — другие правила. Полностью другие. Как если бы риф закрылся на ремонт и открылся заново — с другим персоналом, другим меню, другим настроением.
Дневные рыбы засыпают. Буквально. Рыбы-попугаи выделяют слизистый кокон — прозрачный пузырь, который обволакивает их как спальный мешок. Зачем? Кокон маскирует запах спящей рыбы — ночные хищники (мурены, акулы) охотятся по обонянию, и кокон делает попугая «невидимым». Он висит в своём пузыре, с закрытыми глазами, неподвижный — и если вы посветите на него фонарём, он даже не шевельнётся. Спит.
А вокруг — те, кто не спит. Осьминоги выходят из нор. Днём они — мастера маскировки, прячущиеся в щелях. Ночью — охотники. Их кожа меняет цвет и текстуру так быстро, что кажется — вы смотрите на спецэффект, а не на живое существо. Красный, белый, коричневый, полосатый, бугристый, гладкий — за секунду. Осьминог ползёт по рифу, и каждая часть его тела принимает цвет и фактуру того, на чём он сейчас сидит. Левая половина — коричневая (камень), правая — красная (коралл). Граница между цветами — идеальная.
Испанские танцовщицы — ярко-красные голожаберники размером с ладонь — «танцуют» в воде, извиваясь всем телом. Края их мантии волнами поднимаются и опускаются — как юбка фламенко-танцовщицы. Они делают это не для красоты — так они плавают. Но выглядит это как выступление.
Каждое погружение на рифе — сорок минут, час — и вы видите десятки историй. Десятки сюжетов, которые разыгрываются одновременно: вот креветка чистит мурену, вот клоун гонит рыбу-бабочку от своего анемона, вот осьминог меняет цвет, пытаясь слиться с камнем, вот черепаха лениво жуёт губку, не обращая ни на кого внимания.
И всё это — в воде, видимость в которой 40-50 метров. Вы видите далеко. Ясно. Каждую деталь. Каждый глаз мурены. Каждую чешуйку барракуды. Каждый полип коралла.
250 видов кораллов на рифах Красного моря — и каждый вид растёт по-своему. Мозговые кораллы — массивные, округлые, с извилистыми бороздами — растут по 1-2 сантиметра в год и живут столетиями. Ветвистые — быстрее, но хрупче: одно неосторожное движение ластой — и десять лет роста сломаны. Мягкие — без скелета, пульсируют в течении, как подводные цветы: красные, жёлтые, фиолетовые. Горгониевые веера — плоские, перпендикулярные течению, как живые антенны, ловящие планктон.
Каждый метр рифа — архитектура. Не хаос — архитектура. С этажами, квартирами, коридорами и жильцами, каждый из которых знает своё место. И каждый — готов его защищать.
Но главное — не видеть. Главное — быть там. Внутри. Не за стеклом аквариума. Не на экране. Внутри рифа, среди рыб, в невесомости, в тишине, где единственный звук — ваше дыхание и потрескивание кораллов. Звук, похожий на далёкий дождь, — это рыбы-попугаи грызут камень. Звук, похожий на щелчок — это креветка-щелкун, чей хлопок громче пистолетного выстрела. Звук, похожий на ничего — это вы. Дышите. Парите. Живёте.
